— Ты, отец, со съемок едешь? — попытался закончить я эту игру.
— С Киева… сынок, — напомнил он, усмехаясь. — Тоже мне, родственничек нашелся…
— Ну и ехал бы себе мимо, — огрызнулся я. — Я тебя не трогал, лежал и лежал себе. Так нет же, разбудил и еще язвит, Илья Муромец доморощенный.
— Так ты обо мне все же слышал? — приподнял брови старик. — А почему «доморощенный»? Разве другие бывают?
— Всякие бывают… Стало быть, тридцать лет и три года лежал ты себе на печи, и такого бодуна Русь еще не знала… А как в себя пришел, еще тридцать лет и три года соловьев по дубравам пугал, с зеленым змием борясь… Ты бы, папаша, историю бы лучше изучал. Настоящий-то Муромец драконов с неба не хватал, а служил себе и служил, в дружине князя Владимира и погиб на реке Калке, в схватке с монголами, вместе с Добрыней Никитичем. Не позорил бы легендарного богатыря, а обрядился бы каким-нибудь стариком Хотаббычем. А еще лучше — Гендальфом. «Был Гендальф серый, стал — белый. Используйте порошок Дося!»
— Погодь-ка, — голос старика стал подозрительно медовым, и, с удивительной для его лет, кошачьей ловкостью, старик спрыгнул с седла. — Про Калку-то ты это зря… Не говорил я тебе ничего про Калку…
Сидя на коне, он казался массивней. Теперь же передо мной стоял широкоплечий, но не такой уж и высокий — метр семьдесят, от силы — старик, и я хотел уже было вновь съязвить насчет «богатыря», но не успел: поросший волосами кулак взметнулся к моей скуле, и второй раз за день, после непродолжительного полета, я выпал из реальности в блаженную темноту…